Николай ЛаврухинНиколай Лаврухин, профессор кафедры станковой и книжной графики Академии Штиглица, исповедует принцип, что иллюстрация — не приложение к тексту, а полноценное высказывание в диалоге с писателем, и по стилю она должна быть созвучна произведению. Именно от художника во многом зависит, захватит ли книга читателя, заставит ли сопереживать героям. Для издательства «Речь» Лаврухин выполнил иллюстрации сразу и к «Белой гвардии», и к написанной по ее мотивам пьесе «Дни Турбиных» (что довольно логично). Ну что ж, давайте же оценим, удалось ли художнику выполнить свою сверхзадачу.
Обложка «Белой гвардии»
И обложка «Дней Турбиных»
«Николкина подруга, гитара, нежно и глухо: трень… Неопределенно трень… потому что пока что, видите ли, ничего еще толком не известно. Тревожно в Городе, туманно, плохо…»
Турбины
Тальберг: Я тебе говорю по секрету — я бегу, потому что знаю, что ты этого никогда никому не скажешь. Полковники генштаба не бегают. Они ездят в командировку. В кармане у меня командировка в Берлин от гетманского министерства. Что, недурно?
Елена: Очень недурно. А что же будет с ними со всеми?
«От винного стаканчика водки поручик Мышлаевский опьянел мгновенно до мути в глазах».
Шервинский: Здравия желаю, Елена Васильевна. (Вынимает из бумаги громадный букет.)
Елена
Лариосик: (Входит в комнату.) Вот я и приехал. Здравствуйте, глубокоуважаемая Елена Васильевна, я вас сразу узнал по карточкам. Мама просит вам передать ее самый горячий привет.
Лариосик: Как это вы ловко ее опрокидываете, Виктор Викторович.
Мышлаевский: Достигается упражнением.
Лариосик: Господа, кремовые шторы… за ними отдыхаешь душой… забываешь о всех ужасах гражданской войны. А ведь наши израненные души так жаждут покоя…
Мышлаевский: Вы, позвольте узнать, стихи сочиняете?
Гетман перед бегством
Шервинский: Ну-с… Дорогой Федор, позвольте вам на память оставить пятьдесят карбованцев. Позвольте пожать вашу честную трудовую руку. Не удивляйтесь, я демократ по натуре, Федор! Я во дворце никогда не был, адъютантом никогда не служил.
Застолье в доме Турбиных
Елена: Выпустите меня. Я боюсь бросить тень на фамилию Тальберг.
Шервинский: Лена, ты брось его совсем и выходи за меня…
Немцы оставляют Город
«Толпа мятущегося народа еще чернее, еще гуще, еще смятеннее. Скачущий же Богдан яростно рвал коня со скалы, пытаясь улететь от тех, кто навис тяжестью на копытах. Лицо его, обращенное прямо в красный шар, было яростно, и по-прежнему булавой он указывал в дали».
Офицеры
Солдаты
Полковник Малышев (в пьесе — Алексей Турбин) перед юнкерами
Алексей: Ты кто такой?
Максим: Я сторож здешний.
«Я сейчас лягу, — сказал Най-Турс, — а вы меня газбудите чегез тги часа. Если будет телефоног'амма, газбудите пгапогщика Жагова, и в зависимости от ее содегжания он будет меня будить или нет».
Дезертир (плача): Я не дезертир. Змилуйтесь, пан сотник! Я до лазарету пробырався. У меня ноги поморожены зовсим.
Студзинский: Кровь в сапоге… Снимайте сапоги…
Шервинский: Давайте перенесем его…
«Турбин стал умирать днем двадцать второго декабря».
«Елена с колен исподлобья смотрела на зубчатый венец над почерневшим ликом с ясными глазами и, протягивая руки, говорила шепотом:
— Слишком много горя сразу посылаешь, мать-заступница».
Николка на костылях
«День был мутноват, бел и насквозь пронизан отблеском грядущего через два дня рождества. В особенности этот отблеск чувствовался в блеске паркетного пола в гостиной, натертого совместными усилиями Анюты, Николки и Лариосика, бесшумно шаркавших накануне. Так же веяло рождеством от переплетиков лампадок, начищенных Анютиными руками».
Михаил Шполянский.
«Совместные усилия Михаила Семеновича и механика к тому, чтобы приготовить машины к бою, дали какие-то странные результаты. Совершенно здоровые еще накануне три машины в утро четырнадцатого декабря не могли двинуться с места, словно их разбил паралич».
В доме Турбиных
Елена: Постойте, зачем же вы сбрили баки?
Шервинский: Гримироваться удобнее.
Елена: Большевиком вам так удобнее гримироваться.
«Братья столкнулись нос к носу в нижнем ярусе таинственного сада у другого домика. Николка почему-то смутился, как будто его поймали с поличным.
— А я, Алеша, к Най-Турсам ходил, — пояснил он и вид имел такой, как будто его поймали на заборе во время кражи яблок».
«А у бронепоезда, рядом с паровозом и первым железным корпусом вагона, ходил, как маятник, человек в длинной шинели, в рваных валенках и остроконечном куколе-башлыке. Человек и тень ходили от огненного всплеска броневого брюха к темной стене первого боевого ящика, до того места, где чернела надпись: Бронепоезд „Пролетарий“».








































